Красота и технологии: грани современной эстетики

Красота — понятие, которое человечество пытается определить, измерить и присвоить на протяжении тысячелетий. Философы спорили о её природе, художники воплощали её в произведениях, учёные искали объективные критерии. Однако в эпоху, когда нейросети генерируют образы, алгоритмы подбирают цветовые палитры, а искусственный интеллект создаёт стандарты привлекательности, привычные представления о красоте оказываются под давлением новых технологических реалий.

Сегодня вопрос «кто определяет красоту» перестаёт быть риторическим. Индустрия красоты активно интегрирует инструменты — от виртуальной примерки макияжа до персонализированного подбора ухода по анализу кожи. При этом за каждым таким решением стоит не художник и не косметолог, а алгоритм, обученный на миллионах изображений. Чьи эстетические стандарты он воспроизводит? Кому принадлежат результаты его «творчества»? И остаётся ли красота субъективным переживанием, если её параметры всё чаще задаются системами, лишёнными человеческого взгляда?

Эти вопросы выходят далеко за рамки косметологии — они затрагивают более широкую дискуссию о месте человека в мире, где технологии всё активнее берут на себя роль творца и арбитра. Именно в этом контексте феномен красоты приобретает новое звучание.

В российской правовой системе ИИ де-юре признаётся объектом права: действующий Гражданский кодекс Российской Федерации (далее — ГК РФ) не содержит специальных норм об ответственности за вред, причинённый системами ИИ, а авторство на результаты деятельности ИИ законодательно не урегулировано. Между тем на практике число случаев причинения вреда автономными системами неуклонно растёт: инциденты с беспилотными транспортными средствами, ошибки медицинских диагностических систем, дискриминирующие решения алгоритмов — всё это требует чёткого законодательного ответа [2]. Одновременно системы ИИ приобретают статус самостоятельных «творцов»: нейросети генерируют литературные и музыкальные произведения, научные статьи, программный код. Это ставит перед цивилистикой вопрос о том, кому принадлежат авторские права на такие результаты — разработчику, пользователю или самой системе. Отсутствие однозначного ответа создаёт правовой вакуум, которым активно пользуются недобросовестные участники оборота [3]. Целью настоящей статьи является комплексный анализ гражданско-правовых проблем, обусловленных развитием технологий ИИ, и выработка рекомендаций по совершенствованию действующего законодательства. Для достижения указанной цели решаются следующие задачи: определить правовой статус ИИ в системе гражданского права; проанализировать конкурирующие модели деликтной ответственности; исследовать проблему авторских прав на результаты деятельности ИИ; предложить направления законодательного регулирования. Вопрос о правовом статусе ИИ является отправным для всей последующей цивилистической дискуссии. В науке сформировались три основных подхода. Согласно первому — традиционному — ИИ представляет собой сложную вещь или имущественный комплекс и может быть отнесён к объектам гражданских прав без создания новых правовых категорий. Данный подход разделяют большинство практикующих юристов, поскольку он не требует системных изменений законодательства [4]. Второй подход — «электронного лица» — предполагает наделение автономных систем ИИ особым правовым статусом, промежуточным между объектом и субъектом права. Согласно этой концепции ИИ получает ограниченную деликтоспособность: он несёт ответственность за свои действия или бездействие, а за причинённый вред отвечает из специально формируемого страхового фонда или из средств «электронного лица». Идея «электронного лица» активно обсуждалась в Европейском парламенте в 2017 году, однако не получила законодательного воплощения [5]. Третий подход — субъектный — предлагает признать наиболее продвинутые системы ИИ полноценными субъектами права по аналогии с юридическим лицом. Сторонники данной концепции ссылаются на прецеденты признания роботов субъектами в ряде государств (робот «София» в Саудовской Аравии, «Сибуя Мираи» в Японии). Тем не менее в российской доктрине и за рубежом данный подход расценивается как преждевременный, поскольку ИИ лишён воли, сознания и самостоятельного имущественного интереса — атрибутов, традиционно считающихся необходимыми для правосубъектности [6]. Из всех сфер правового регулирования наиболее активно регламентировать сферу ИИ стремится именно гражданское право. Сегодня вопрос об участии ИИ в жизни общества больше всего затрагивает гражданское законодательство — особенно в области авторского права и деликтной ответственности. В отечественной доктрине сформировалось понимание того, что базовые принципы взаимодействия человека и ИИ должны быть закреплены на уровне Конституции как основы правовой системы, тогда как детальная регламентация — отдана отраслевому законодательству [7]. Действующий ГК РФ содержит специальные деликты (ответственность за вред, причинённый источником повышенной опасности, деятельностью, создающей повышенную опасность для окружающих), однако ответственность за вред, причинённый ИИ, в нём отсутствует. Это порождает серьёзные затруднения при правоприменении: суды вынуждены применять общие нормы об ответственности за причинение вреда (ст. 1064 ГК РФ) по аналогии, что не всегда обеспечивает надлежащую защиту потерпевшего [8].

21:29

В доктрине предложены три основные модели ответственности. Первая — ответственность разработчика (производителя) системы ИИ — основана на концепции ответственности за качество продукции. Разработчик несёт ответственность за дефекты алгоритма, повлёкшие причинение вреда. Данная модель наиболее разработана и привычна для правоприменителя, однако не учитывает того обстоятельства, что самообучающийся ИИ в процессе функционирования может существенно отклоняться от первоначально заложенного алгоритма, и «дефект» в таком случае возникает уже после выпуска продукта. Вторая модель — ответственность владельца (оператора) системы — строится на аналогии с ответственностью владельца источника повышенной опасности. Владелец ИИ-системы, извлекающий экономическую выгоду из её эксплуатации, несёт риск причинения вреда третьим лицам. Данная модель обеспечивает защиту потерпевшего независимо от установления вины конкретного лица, что соответствует принципу «кто выигрывает — тот и отвечает». Именно эта модель лежит в основе Регламента ЕС об ИИ 2024 года в части высокорисковых систем [9]. Третья модель — смешанная (распределённая) ответственность — предполагает солидарную или долевую ответственность разработчика, владельца и пользователя системы в зависимости от степени их контроля над ИИ-системой в момент причинения вреда. Для установления ответственного за вред, причинённый автономным роботом или ИИ-системой, необходимо проверить и оценить действия (бездействия) программиста, производителя, владельца и непосредственного пользователя. Это требует специальной методики распределения бремени доказывания [10]. Российское авторское право основано на антропоцентричной концепции: субъектом авторского права может быть только человек, создавший произведение в результате творческого труда. Данный принцип закреплён в ст. 1257 ГК РФ и не допускает его расширительного толкования применительно к ИИ. Между тем активное использование нейросетей для генерации текстов, изображений, музыкальных произведений ставит под сомнение незыблемость данного принципа [11]. В доктрине сложились два подхода к решению данной проблемы. Согласно первому, произведения, созданные ИИ без творческого вклада человека, должны переходить в общественное достояние. Данный подход обеспечивает свободный оборот контента, однако лишает разработчиков ИИ-систем экономического стимула к созданию инструментов, генерирующих творческий контент. Согласно второму подходу, авторские права на ИИ-генерированные произведения следует закрепить за разработчиком или пользователем системы. Именно этот подход нашёл отражение в законодательстве ряда государств — Великобритании, Китая, а также в судебной практике КНР [12]. Отдельную проблему представляет использование охраняемых произведений в качестве обучающих данных для нейросетей. При обучении больших языковых моделей и генеративных систем используются миллиарды текстов и изображений, охраняемых авторским правом. В марте 2024 года Европейский союз принял Регламент об ИИ (AI Act), затронувший в том числе вопросы защиты авторских прав при создании моделей ИИ. В российском праве данная проблема пока не имеет однозначного решения: суды и доктрина только формируют подходы к квалификации обучения нейросетей с точки зрения авторско-правовых ограничений [13]. С принятием Федерального закона от 18 марта 2019 г. № 34-ФЗ в ГК РФ была введена ст. 141.1, закрепившая понятие цифровых прав. Под цифровыми правами признаются названные в таком качестве в законе обязательственные и иные права, содержание и условия осуществления которых определяются в соответствии с правилами информационной системы, отвечающей установленным законом признакам. Осуществление, передача, залог и обременение цифрового права возможны только в информационной системе без обращения к третьему лицу. В связи с этим в науке акцентируется внимание на узости данной трактовки и несоответствии её широкому пониманию цифровых прав в зарубежном праве.

21:29

Применительно к системам ИИ понятие цифровых прав приобретает особое значение: результаты деятельности ИИ — цифровой контент, токены, невзаимозаменяемые токены (NFT) — становятся объектами гражданских прав, оборот которых осуществляется в децентрализованных информационных системах. В российском законодательстве понятию «токен» соответствует понятие «цифровые права» по ст. 141.1 ГК РФ; среди объектов интеллектуальной собственности NFT чаще всего используется в отношении произведений, в том числе созданных с помощью ИИ. Данное обстоятельство актуализирует необходимость разграничения права собственности на токен и авторского права на выраженное в нём произведение. В доктрине выделяются два подхода к пониманию цифровых прав в широком смысле: во-первых, как «цифровой оболочки» всех существующих прав и свобод человека, формы реализации прав человека в цифровой среде; во-вторых, как новой категории имущественных прав, введённой для удобства и актуализации гражданского оборота. Переходя в цифровое пространство, человек не утрачивает имеющихся у него гражданских прав — они лишь приобретают цифровую форму. В этом смысле права пользователей ИИ-систем являются частью более широкой системы цифровых прав личности. В зарубежном праве сложились две основные модели регулирования ИИ. Первая — рисковая, реализованная в Регламенте ЕС об ИИ 2024 года, — основана на классификации систем ИИ по уровню риска: неприемлемый риск (запрет), высокий риск (жёсткие требования), ограниченный риск (требования прозрачности), минимальный риск (саморегулирование). К разработчикам, владельцам и пользователям высокорисковых систем предъявляются повышенные требования к безопасности, технической документации и раскрытию информации. Степень зависимости пользователей от решений системы ИИ и степень опасности технологии для жизни и здоровья граждан являются ключевыми критериями оценки уровня риска [9]. В Российской Федерации правовое регулирование ИИ находится в стадии формирования. Национальная стратегия развития ИИ до 2030 года, утверждённая Указом Президента РФ от 10 октября 2019 г. № 490, определяет ИИ как комплекс технологических решений, позволяющий имитировать когнитивные функции человека и получать результаты, сопоставимые с результатами интеллектуальной деятельности человека или превосходящие их. Вместе с тем специального закона об ИИ в России до настоящего времени не принято, а регулирование осуществляется на основе разрозненных отраслевых норм, что порождает правовые пробелы [4]. Правовой анализ показывает, что в настоящее время отсутствует необходимая законодательная база для полномасштабного правового регулирования в сфере деятельности систем ИИ. Это означает, что как в России, так и во многих зарубежных государствах право не успевает за технологиями, а правоприменители вынуждены руководствоваться нормами, принятыми задолго до появления автономных систем. Данный разрыв наиболее опасен именно в области деликтной ответственности и авторского права — сферах, где ущерб от правовой неопределённости носит непосредственный и измеримый характер. Центральной проблемой деликтной ответственности за вред, причинённый ИИ, является установление причинно-следственной связи. В классическом гражданско-правовом деликте требуется доказать: наличие вреда, противоправное деяние, причинную связь между деянием и вредом, а также вину причинителя. При причинении вреда ИИ-системой вся эта цепочка становится неочевидной: система действует автономно, «противоправное деяние» не привязано к конкретному человеку, а вина как психическое отношение к содеянному у «электронного агента» отсутствует по определению.

21:29

В этой связи в науке предлагается отказаться от требования вины при привлечении к ответственности за вред, причинённый высокорисковыми системами ИИ, и перейти к модели объективной (безвиновной) ответственности — аналогично ответственности за вред, причинённый источником повышенной опасности. Это позволит обеспечить надлежащую защиту потерпевшего без необходимости доказывать, кто именно «виноват» — разработчик, допустивший ошибку в коде, или владелец, не обновивший систему. Объективная ответственность предполагает возможность освобождения лишь при доказанности непреодолимой силы или умысла самого потерпевшего.